Первая книга

Оцените первую главу, первой книги которую я пишу с другом:Звук был резким, визгливым, похожим на вскрик, застрявший в сухом горле. Вжик. Пауза. Вжик.

​Я зарылся лицом в подушку, но это не помогло. Моя старшая сестра Мария снова творила. Мама называла это «творческим порывом», я называл это пыткой утра выходного дня, хотя сегодня был четверг. Мария резала глянцевую бумагу и склеивала её в бесконечные гирлянды. Скотч — или, как его называли у нас, липкую ленту — мама достала ей по какому-то невероятному блату, за большие деньги.

​Я знал про скотч больше, чем следовало. В прошлогодней газете, которую отец использовал для растопки, была заметка. Изобретателя звали Ричард Дрю. Странное имя, похожее на хруст ветки. Я представлял этого Дрю человеком нервным и липким, раз он придумал вещь, издающую этот невыносимый звук.

​— Маш, имей совесть, — буркнул я, открывая тумбочку.

​На меня смотрели обрезки бумаги. Везде. Она опять брала мои ножницы и опять не убрала за собой. Мария была противной ровно настолько, насколько положено старшей сестре, но злиться по-настоящему сил не было. Мама учила: «Терпи, ты же мужчина». Я терпел.

​Я достал томик Лермонтова. «Мцыри». Мне нравилось это название. В нём слышался скрежет камней и ветер. В отличие от звука скотча, этот скрежет был благородным.

​За окном стояла тьма, плотная, как мазут. На градуснике, прибитом к раме, красная полоска сжалась в точку. Минус тридцать два. Прошлая зима была мягче, человечнее. Эта же пыталась нас убить.

​Я натянул прошлогоднюю куртку. Рукава стали короче на пару сантиметров, и запястья сразу почувствовали холодный сквозняк прихожей.

​— Шапку надень нормально, уши отморозишь, — крикнула Мария из кухни. Сама она стояла перед зеркалом, заплетая косу. Не для себя — для Кати, своей подруги. Катя приходила к нам часто, и дом наполнялся запахом дешёвых духов и громким смехом. Но сегодня Кати не будет. Сегодня слишком холодно для гостей.

​Я толкнул калитку. Петли завыли, вторя ветру. Воздух на улице был не просто холодным — он был твёрдым. Каждый вдох приходилось отвоевывать, проталкивать в легкие с усилием. Ноздри мгновенно склеились.

​Школа светилась впереди желтыми квадратами окон, как маяк в ледяном океане. Я прижал книгу к груди под курткой. Мцыри бежал из монастыря в грозу, а я шел в школу в минус тридцать два. Неизвестно, чей подвиг был серьезнее.

​В классе пахло мелом и мокрой шерстью. Я сел за свою парту и привычно глянул на стул слева.

Пусто.

​Гриши не было уже две недели.

​Обычно тишина меня не пугала, но эта тишина была неправильной. Гриша — это константа. Мы — комплект. Если я заболевал, Гриша приходил вечером, красный с мороза, выкладывал тетради и говорил: «Без домашки никуда, Тёма. Мозги закиснут». Он был педантом в лучшем смысле этого слова. Я платил ему тем же. Я никогда не оставлял задания невыполненными. Это был наш кодекс.

​Вчера я пытался зайти к нему. Дверь открыла его мама, тетя Оля. Она не впустила меня даже в коридор. Лицо у неё было серое, глаза — как провалы.

— Не сейчас, Артём, — сказала она тихо. — Ему хуже. Врачи запретили. Это... тяжело.

И закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал громче, чем выстрел.

​— Эй, Земля вызывает Артёма, — кто-то хлопнул меня по плечу. Одноклассники. Я кивнул, выдавил улыбку. Мы общались, да. Но без Гриши я чувствовал себя так, словно вышел на улицу без одной перчатки. Рука мерзнет, и ты постоянно прячешь её в карман.

​Уроки тянулись вязкой резиной. Алгебра, физика, литература. На литературе мы разбирали романтизм. Учительница говорила о двоемирии, о конфликте мечты и реальности. Я смотрел в окно, где мороз рисовал на стекле папоротники, и думал о Грише. Какая у него реальность сейчас? Температура? Таблетки? Или просто потолок, в который он смотрит часами?

​На большой перемене я спустился в столовую. Грохот посуды, запах тушеной капусты и сладкого чая. Я взял стакан и отошел к стене.

И тогда я увидел её.

​Девчонка из параллельного класса. Я раньше не обращал на неё внимания — мало ли кто бегает по коридорам. Но сегодня она сидела одна, ковыряла вилкой котлету и смотрела. Прямо на меня. Не мигая.

Я отвернулся. Сделал глоток. Снова посмотрел. Она всё ещё смотрела. Взгляд был не злой, но какой-то изучающий, как будто я был экспонатом в музее или ошибкой в уравнении. Меня передернуло. Я быстро допил чай и ушел на математику, чувствуя спиной этот взгляд.

​Последний звонок прозвенел как освобождение. Каникулы. Впереди две недели свободы, Новый год, елка.

Мы с мамой и Машей наряжали елку вчера вечером. Мама притащила небольшую сосну с рынка, везла её на санках через весь город. Сосна отогрелась и заплакала смолой, наполнив комнату запахом леса. Мы вешали стеклянные шары, укрывали ветки «дождем», пили чай с вареньем. Было тепло. Но каждый раз, когда я смотрел на пустой угол дивана, я вспоминал, что Гриши здесь нет.

​Я вышел на крыльцо школы. Ветер стих. Небо очистилось, стало высоким и звонким, бледно-голубым, переходящим в фиолет. Мороз все еще кусался, но теперь, без ветра, он казался честным противником. Я размотал колючий шарф, который связала мне сестра (еще один её «творческий проект»), и сунул его в портфель. Дышать стало легче.

​Снег скрипел под ботинками. Я свернул в переулок, чтобы сократить путь.

— Эй!

Я обернулся.

Она. Та самая, из столовой. Шла за мной, засунув руки в карманы ярко-желтого пуховика. На фоне сугробов она казалась канарейкой, случайно залетевшей в Арктику.

​Я остановился. Она подошла ближе, шмыгнула носом.

— Чего тебе? — спросил я резче, чем хотел. Нервы были на пределе. — Зачем ты пялишься на меня весь день? Напрягает.

— А мне что, смотреть нельзя? — она вскинула брови. Голос у неё был с хрипотцой, уверенный.

— Можно, конечно. Но обычно людям всё равно. Все проходят мимо.

Она усмехнулась, выпустив облачко пара.

— Ну, я не «все». И ты, похоже, тоже. Ты ходишь с таким лицом, будто несешь в портфеле атомную бомбу. Или Достоевского.

— Лермонтова, — поправил я автоматически.

— Тем более, — кивнула она. — У Лермонтова все плохо кончили.

​Я посмотрел на неё внимательнее. Дерзкая. Одета хорошо, явно не бедствует, но манеры уличные. Хамка? Или просто... живая?

— Ладно, — сказала она, переступая с ноги на ногу. Холод пробивал даже через пуховики. — Не хочу казаться сталкером. Просто ты выглядел так, будто тебе нужно с кем-то поговорить, а не с кем.

Она попала в точку. Так точно, что мне стало не по себе.

— Я Артём, — сказал я, протягивая руку в варежке.

Она стянула свою перчатку — ладонь была горячей и сухой — и крепко сжала мою руку.

— Алёна.

​Мы стояли посреди заснеженного переулка, два подростка под бледным зимним солнцем.

— Тебе в ту сторону? — она кивнула на поворот.

— Ага.

— Мне тоже. Пошли?

— Пошли.

​Мы двинулись вперед. Странное дело: мороз никуда не делся, минус тридцать два всё так же царили в мире, но ветер больше не казался враждебным. Он просто был.

А в голове крутились простые задачи про десятичные дроби, которые мы решали на последнем уроке, и вдруг они показались мне не скучными цифрами, а началом чего-то понятного и правильного. Гриша обязательно выздоровеет. Зима закончится. А «Мцыри»... ну, может, у него и не получилось убежать, но он хотя бы попытался.

​А я просто шел домой, и рядом скрипел снег под чужими ботинками.