Какой у вас любимый цвет?

Есть лес. Не заповедник, не угодья. Просто лес. Он начинается там, где кончается чувство направления. Ты входишь в него не ногами — состоянием.

Время здесь не движется. Оно стоит под углом, как солнце в пять часов летнего вечера. Свет не золотой и не красный. Он бурый. Он не греет — он проявляет, как химикат на старой фотобумаге. Он вытравливает из крон всю зелень, оставляя только оттенок ржавчины, высохшей крови, старой кожи. Деревья под этим светом не живые и не мёртвые. Они — экспонаты. У них есть вид, но нет предназначения.

В этом лесу нет никого. И в этом весь ужас. Не «никого рядом», а вообще. Ты — единственный, кто дышит. И от этого воздух кажется чужим. Ты не часть пейзажа. Ты — сбой в его безжизненной логике.

И в самой гуще, на размытой границе между соснами, стоит она. Хижина.

Не дом. Никто никогда не называл её домом. Она срублена из тех же бурых стволов, но время съело из них всё тепло. Окна — слепые, затянутые паутиной и внутренней тьмой. Она не выглядит заброшенной. Заброшенность предполагает, что был тот, кто бросил. А здесь такое чувство, что её оставили здесь при рождении мира, как забытый инструмент непонятного назначения.

Ты входишь внутрь. Пыль не клубится. Она лежит. Толстым, ватным слоем, поглощая звук шагов. В воздухе висит не запах, а вкус — вкус старой бумаги, сухого дерева и чего-то сладковатого, что уже невозможно назвать.

И есть подвал. Люк под половицей, который просится, чтобы его открыли.

Внизу — не темнота. Туда, сквозь щели в полу хижины, пробиваются те же бурые лучи. Они не освещают — они выборочно касаются, как прожектора смотрителя в закрывшемся музее.

И они падают на восковые фигуры.

Они не стоят в позах ужаса. Они просто есть. Мужчина, женщина, может быть, ребёнок — черты лица смазаны, словно их пытались стереть пальцем по ещё мягкому воску. На них одежда без эпохи — просто намёк на рубашку, на юбку. Они не смотрят на тебя. Они смотрят сквозь.

Между ними, на грубо сколоченных полках, лежат фотографии. На них — не лица, а пятна. Быль — и пыль, и память — съела изображения, оставив только потускневшую серо-коричневую плоскость, на которой когда-то что-то было запечатлено.

Страх здесь — не от того, что кто-то придёт. Страх — от тишины.

Тишины вопроса, который висит тяжелее пыли:

· Кто он, тот, что вырезал из воска эти пустые оболочки?

· Что он хотел сохранить, что так тщательно выбелил из их лиц всё человеческое?

· И главное — почему он ушёл, оставив свою коллекцию безгласных стражей?

Цивилизация отсюда невозможно далеко. Чтобы построить это, нужно было очень не хотеть возвращаться.