Прошу, оцените первую главу повести: сносно или всё прахом пошло?

   Заседание Совета деревни Компотино 15 мая 1863 года в доме Старосты выдалось на редкость напряженным. Кабинет был полностью забит людьми: кто поуважительнее – расположился на дубовых лавках, вдоль стен теснились стоячие, скрестив руки за спинами, а самых мелких и вовсе попросили остаться за дверью, дабы не создавать давки и не дышать в затылки почтенным мужикам. В воздухе стоял тяжелый запах затхлости и табачного дыма, а из глубины дома мерно доносилось глухое цоканье напольных часов.

   Несмотря на обилие народа в кабинете стояла тишина – тягучая и томительная, как ожидание приёма у губернатора. Никто не суетился, не перешёптывался и уж тем более не голосил. Взволнованные взгляды были уставлены на одну точку – лысину Старосты, которая, точно щедро смазанная каким-то маслом, празднично поблескивала от солнечных лучей. Однако сам Староста был далеко не весел. На его лице помимо привычной усталости читалась какая-то взволнованность и легкая нерешительность, словно у человека, который никак не решается признаться в разбитой дорогой вазе. Он открывал рот, набирал воздух, обводил всех присутствующих тоскливым взглядом и снова замолкал, начиная круг мыслей заново. Видно было, что он ищет слова помягче, чтобы донести до народа важную, но скользкую весть.

   В конце концов из толпы раздался чей-то нетерпеливый кашель, а следом – решительный голос:

   – Да что ж ты, батюшка, молчишь-то? Али язык проглотил? Говори уже, коли собрал!

Смельчак даже рот открыл для продолжения, но Староста лишь устало поднял ладонь, остановив его на полуслове. Медленно, с достоинством утомлённого жизнью человека, он оглядел комнату вдоль, а затем поперёк, будто пересчитывая души, поёрзал на скрипучем стуле, поправил ворот рубахи, тяжело вздохнул, набрал побольше воздуха и уже собрался было изречь нечто судьбоносное… как вдруг тишину разорвал резкий, пронзительный свист. 

   – Прошу прощения! – донёсся откуда-то из сеней виноватый голос.

   Дверь распахнулась и в кабинет вбежал Кум Старосты, красный, вспотевший и слегка сконфуженный. В руках он держал яростно кипящий самовар, из-под крышки которого валил пар и выплёскивались брызги. Кум быстро, насколько позволяла ноша, протопал через всю комнату, подхватил со шкафа запасную трубу, ловко приладил её на место и, отвесив всем присутствующим виновный поклон, ретировался также стремительно, как и появился. Наступила минута тягостного, неловкого молчания. Кто-то сдавленно кашлянул в кулак, кто-то потупил взор. 

   Староста, переведя дух и промокнув платком вспотевшую лысину, наконец собрался с мыслями, поправил старенький, но опрятный шарф и произнёс медленно, с расстановкой, стараясь, чтобы голос звучал ровно и беспристрастно: 

   – Друзья мои... я собрал вас всех здесь по очень серьезному поводу. Возможно, мои слова покажутся вам дикими, неправдоподобными, но я не могу долее утаивать от вас правду.

   – Да не томи ты, Христа ради! – выкрикнули из задних рядом, где народ уже начал заметно нервничать. – Выкладывай, что стряслось? К чему этот цирк с самоваром и молчанкой?

   Староста поднялся с места, опёрся руками о стол и, глядя куда-то поверх голов, в самое окно, произнёс:

   – Что ж, господа… Извольте. У меня для вас известие, мягко сказать, неприятнейшее. А дело вот в чём: в нашей деревне объявился… как бы это помягче выразиться… в общем объявился житель-шпион.

   Сразу после этих вопиющих слов по кабинету прокатился гул непритворного удивления, словно рой шмелей разом влетел в открытое окно. Вся толпа пришла в движение, началась полнейшая суета. Мужики, стоящие по центру, принялись бурно обсуждать услышанное, яростно размахивая руками и то и дело перебивая друг друга. Сидевшие на лавках старики недовольно ворчали, трясли бородами и стучали клюками, но на них никто не обращал внимания – в общем гвалте их голоса тонули, как камешки в болоте. Иосиф, схоронившийся где-то у дальней стены, перекрестился и вдруг произнес фразу, от которой на мгновенье всё затихло:

   – Братцы! А что ж дальше-то будет?

   Сказал, а потом словно в прорубь нырнул. Вместо слов одобрения или хотя бы сочувствия он получил лишь презрительные взгляды и чей-то негромкий, но едкий смешок. Мол, сидел бы уж, Иосиф, помалкивал, коли ума не нажил. Градус напряжения тем временем неуклонно возрастал и воздух, казалось, можно было резать ножом.

   Неожиданно раздался громкий удар кулака по столу, да такой, что подпрыгнули лежавшие бумаги и звякнула чернильница

   – Тишина! – рявкнул Староста так, что у ближайших мужиков волосы на затылке шевельнулись. – Тишина, я кому сказал? Благодарю…

   Он перевёл дух, одёрнул сюртук и продолжил уже более спокойно, но с расстановкой:

   – Итак, господа, как я уже имел честь вам доложить, в нашем мирном поселении произошло событие из ряда вон выходящее. Независимые источники, коим я привык доверять, донесли до меня крайне тревожные сведения. А именно, что в нашей деревне объявился тот, о ком даже вслух говорить страшно. Тот, кто, возможно, прямо сейчас находиться здесь, среди нас, а мы об этом даже и не подозреваем!

   – Да что ж это за чёрт такой окаянный!? – проворчал древний старик с лавки, с трудом разлепляя сухие зубы.  Имя у него хоть имеется? али приметы какие-то? 

   Староста сделал вид, что не услышал вопроса и продолжил с видом человека, который вот-вот откроет страшную тайну:

   – Думаю, все уже поняли, что речь идет об уездном сыщике.

   Как только это слово сорвалось с его губ, по кабинету прокатилась очередная волна удивленных вздохов. Слово «сыщик» повисло в воздухе, словно топор над головой приговорённого. Кто-то из мужиков икнул от неожиданности, Иосиф наскоро перекрестился уже второй раз за утро, а житель в зелёном, который всё это время мирно посапывал под лавкой, вдруг проснулся, дёрнул соседа за рукав и осведомился:

   – А наливают?

   – Я, конечно, извиняюсь, что так беспардонно встреваю в ваш монолог, – послышался из толпы голос Евгения, который всё это время стоял в переднем ряду и старательно строчил что-то в блокнот, – но где же, собственно, этот сыщик? Помнится, вы упомянули, что господин сей уже может находится среди нас, однако я не наблюдаю здесь никаких сторонних лиц. Все свои. Так к чему же тогда паника? 

   Староста посмотрел на него с выражением человека, которому только что пришлось объяснять прописанные истины несмышлёному дитяти, и ответил:

   – Именно в этом, дорогой мой Евгений, и заключается самая главная соль и ужас нашего положения. Тот, с кем мы столкнулись, это не обычный сыщик, а самый настоящий бандит, подосланный к нам по наводке волостного старшины. Молодчик сей хитёр, коварен, а самое главное – скрытен, как ночь. То, что он прямо сейчас может стоять плечом к плечу с кем-то из вас и подслушивать нашу беседу – не преувеличение и не праздная фантазия, а вызывающая дрожь правда.

   Староста обвёл взглядом затихшую толпу и продолжил слегка вкрадчиво:

   – Вы вот что скажете, люди добрые? Не замечали ли вы в последнее время за своими знакомыми или соседями каких-нибудь странностей? Может, кто-то исхудал ни с того ни с сего? Или, наоборот, набрал веса сверх обыкновения? Может, характером человек переменился: был буйным – стал спокойным, был тихим – стал озлобленным? А может, родинка у кого с правой щеки переползла на левую? Я уверен, что этот поганый пёс умеет мастерски шифроваться! Но нас, люди, не проведешь! Как говорится: предупреждён – значит вооружён. Правда ведь, друзья мои?

   Пылкая речь Старосты не вызвала у народа ни капли одобрения, ни искры ликования. Только лёгкий холодок страха и липкое смятение проступили на лицах даже самых крепких и дюжих мужиков – что уж говорить о стариках да бабах, что жались по углам. Все стали недоверчиво оглядываться по сторонам, косится на соседей, старались обособиться, отодвинуться подальше. А иные, не выдержав напряжения, и вовсе потянули к дверям, проветриться и перевести дух на свежем воздухе. Шутки и острые фразочки, до этого то и дело проскальзывающие где-то в дальних рядах, разом прекратились. В эту минуту всем было явно не до смеха. В деревне завёлся шпион.

   – Друзья мои, – произнёс Староста, заметив всеобщее замешательство и стараясь хоть как-то разрядить обстановку, – самое главное в сложившейся ситуации – это не поддаваться панике, а уж тем более не терять голову. Важно сохранить здравый рассудок и возможность принимать взвешенные решения.

   – Позвольте задать вопрос, – вновь вклинился Евгений, не отрывая глаз от блокнота – какие цели преследует этот так называемый сыщик? Что ему нужно от нашей деревни и почему, собственно, мы должны его так страшиться?

   – Ежели у нас у всех совесть чистая, – донесся из дальнего угла робкий голос Иосифа, – то, стало быть, и скрывать нам нечего? Так, может, и бояться нечего?

   Староста досадливо поморщился:

   – Тебе, Иосиф, может быть и нечего скрывать, тут я спорить не берусь. Но вы только подумайте, люди! Это же злостное нарушение личных границ, вероломный обман и чистой воды мошенничество! Какие бы цели он не преследовал – а я уверен, что они самые подлые, – сама по себе ситуация крайне возмутительная. Наша власть, видите ли, думает, что может проворачивать подобные махинации и оставаться безнаказанной! Однако мы докажем ей, что это в корне не так!  

   – И что же ты предлагаешь делать, батюшка? – раздалось из толпы. – Устроить допрос с пристрастием?

   – Нет, – отрезал Староста и поднялся с места, опираясь руками о стол. – Поступим иначе. Я объявляю в деревне чрезвычайное положение. Призываю всех проявить гражданскую сознательность и принять участие в поимке этого гада. Если заметите за кем-то что-то подозрительное, неестественное или… противоправное – сразу обращайтесь ко мне лично.  Поймавший преступника получит от меня солидную награду. Я в долгу не останусь, уж поверьте. Тем более что поступок сей благородный должен быть оценён по достоинству.

   Он выдержал паузу, обвёл взглядом притихшую толпу и закончил:

   – Что ж, а теперь, если вопросов более не осталось, можете расходиться. Собрание объявляю оконченным.