Оцените вторую главу повести (первая есть в профиле)

   Часы пробили полдень, когда массивная дубовая дверь купеческого дома настежь распахнулась, а затем с грохотом захлопнулась, оповестив тем самым всех жильцов о прибытии хозяина. На пороге показалась громоздкая фигура, облачённая в длиннополый тёмно-зелёный сюртук и яркую красную жилетку, застёгнутую лишь на две пуговицы. Купец втиснулся в дверь, привычно чертыхнувшись – проклятый проём с каждым годом становился всё уже. Впрочем, это была единственная неприятность в его жизни. В остальном он чувствовал себя настоящим царём: лавка ломилась от товара, деревенские охотно несли ему свои пятаки, а сам князь называл его «любезнейшим» и жал руку при встрече.

   Тем не менее сегодня у Купца был довольно рассерженный и даже озадаченный вид. В одной руке он держал увесистый мешок, из которого попахивало чем-то не первой свежести, а в другой – пёстрый узорчатый платок, которым то и дело промокал свой нахмуренный лоб, вспотевший не столько от жары, сколько от скорой ходьбы.

   Кое-как управившись с мешком, Купец развалился на ширкой деревянной лавке, после чего рявкнул во всю глотку: «Глаша! Глафира! Где тебя черти носят!?». На шум и ворчание в прихожую сперва спустилась жена, а следом за ней и её матушка. Вместе они застали Купца в довольно казусном положении: тот отчаянно бился в тщетных попытках стянуть с ног уличные сапоги, и борьба эта сопровождалась звуками, более подобающими кузнице, нежели купеческим хоромам. Однако ни жена, ни тёща и не думали спешить на подмогу. Свекровь лишь окинула зятя ехидным взглядом и сказала: 

   – Ишь ты! Совсем твой благородный жиром заплыл. Гляди, скоро сам с постели встать не сможет. Это же надо так!

   Купец, побагровев от натуги и обиды, огрызнулся:

   – А вы, мамаша, того гляди, скоро в гроб ляжете – вам, никак, два понедельника всего и осталось. Так что лучше держали бы свой змеиный язык за зубами, покуда целы.

   Старуха от такой дерзости аж обомлела, запахнула платок поплотнее, буркнула себе под нос что-то невнятное и шмыгнула себе в покои. В ту же минуту в прихожей показалась Глаша – молоденькая служанка с двумя вёдрами на коромысле. Узрев всю эту картину, она мигом скинула ношу и бросилась к Купцу на выручку. Привыкшая к господским причудам, она с невозмутимым видом одним ловким движением освободила его от тяжёлых обувных оков.

   – То-то же! – облегченно выдохнул Купец, – я, понимаешь ли, бьюсь здесь как рыба об лёд, а она по дворам шастает.  

  Глаша подхватила вёдра и скрылась, а Купец, наконец-то освободившийся от сапог, с кряхтением поднялся с лавки и пошаркал в горницу, где его уже поджидала супруга.

   – Слышь-ка, сударь мой, был ли ты нынче на сходе Старосты? – пытливо спросила жена, подбоченясь, – люди бают, что там дело великое затеялось.

   – Что же там, кроме ерунды, затеяться могло? Небось опять какой-то варнак мешок с картошкой со склада уволок, а наш старый пень целое сыскное дело развернул, по своему обыкновению. Сказал же я тебе – ноги моей в его доме не будет! И ты не забивай себе голову всякими пустяками.

   – Напрасно вы так, барин, – неожиданно влезла в разговор Глаша, вернувшаяся в горницу, – нынче у колодца бабы шибко шумны были. И все в один голос кричат: шпион, мол, объявился. Истину вам говорю: неладно в деревне.

   – Господи, опять эти колодезные сплетни! Пусть простаки судачат сколько душе угодно. Мне до ихнего лаю дела нет.

   Пожав плечами, служанка выскользнула в сени, в то время как жена осторожна припала к мужу и шёпотом произнесла:

   – Душенька, но народ ведь зря болтать не станет, правда? А ежели всё-таки взаправду шпион? Страх-то какой! А вдруг лиходей к нам в дом полезет? А то и пуще чего удумает?

   – Нечего с нами не станется, уж поверь. Сама посуди: ну какие у нас в деревне могут быть шпионы? Это же сущая нелепица, вздор, бредни сивой кобылы в лунную ночь! Ежели Старосте угодно, то пусть поищет ветра в поле. Нам только на руку.

   – Это с какой такой радости, сударь? – опешила жена.

   – Ты же не запамятовала, что сегодня на вечерний банкет к нам пожалует собственной персоной князь Лутовитский?

   – Да как забыть-то? Мы с самого утра в хлопотах извелись.

   – Так вот, намечается грандиозная сделка. Староста мнит себя хитрецом, да только вот сам в дураках останется. Ох и попляшет же он у нас на радостях, мама не горюй! Но не будем торопить события. Куда опять чёрт унёс эту Глафиру?

   Отдав для служанки последние наставления касательно приготовления ужина, Купец поднялся на второй этаж. В просторной комнате пахло деньгами и свежей выпечкой – запах, который для него был милее любых духов. Дальше находился его личный кабинет, где он коротал большую часть досуга. Здоровенный стол ломился от стопок монет, вороха бумаг, торговых записей и памяток, среди которых завалялась даже долговая расписка волостного старшины. В углу, как верный пёс, стоял позолоченный ларец, всегда на запоре.

   Из открытого окна доносился гомон. У колодца действительно было неспокойно. С самого утра там суетилась целая толпа народа и, казалось, совсем не собиралась расходиться. Поглядывая на это сверху, Купец и не ведал, что заявление Старосты, грянувшее как гром среди ясного небо, посеяло в деревне смуту и раздор, которым суждено было обернуться событиями из ряда вон выходящими.

   Купец захлопнул окно и сел за стол, после чего подпёр щёку кулаком и сразу погрузился в глубокие раздумья: то покосится на окно, то уставиться на разбросанные перед ним бумаги – торговые записи, счета, долговые расписки. Он хмурился, почёсывал бороду, но мысли, видать, были далеко не о прибытке. Неожиданно в залу стремглав влетела его жена, а в руках – потрепанный конверт, зажатый так крепко, будто сама судьба его доставляла.

   – Только что почтальон заходил, – произнесла она, запыхавшись, – к нам письмо из Павлограда!

   – Надо же, какое диво! От кого оно?

   – Известно от кого – от сына нашего, Порфирия.

   – Так читай же, чего тянешь!

   Жена дрожащими пальцами распечатала конверт, развернула листок, и, приблизив к глазам, начала:

«Любезнейшим родителям моим от сына вашего, Порфирия, нижайший поклон и пожелание здравия. 

   Живу я здесь, в Павлограде, скудно, но благородно. Гранит науки грызу с таким усердием, что аж искры летят.

   Посему пишу я вам с покорнейшей просьбой: содержание, определённое вами, я продул… то бишь потратил с умом на учебные пособия и поддержание приличного гардероба, но грядут непредвиденные расходы, кои душу мою тревожат. Пришлите, сделайте милость, 50 рублей серебром (можно ассигнациями). Деньги пойдут на дела государственной важности: учёного скворца (объясню позже), ремонт трости с набалдашником и новейший фрак. 

   Сын ваш, Порфирий, готовящийся к велики свершениям.

   P.S. На званный вечер к князю не явлюсь – нынче маскарад в Благородном собрании. »

   – Да чтобы я ещё хоть раз в жизни поверила, что он там науками занят! – всплеснула руками жена, бросив письмо на стол. – Учёный скворец! Трость с набалдашником! Новейший фрак, в конце концов! Да он там, пади, не гранит грызёт, а в пух и прах проигрался с такими же шалопаями.

   Купец крякнул, почесал затылок и снова уставился в окно.

   – А на званный-то вечер к князю не явится, – продолжила жена, загибая пальцы. – У него, видите ли, маскарад в Благородном собрании. Это ж надо! Мы тут ради него из кожи вон лезем, знакомства новые сводим, а он что…

   – Да что ты разоряешься-то? – перебил Купец. – Я этого оболтуса двадцать лет знаю. Была бы у него совесть, так он бы ещё сверху приданого попросил и не постеснялся.

   – И что теперь делать прикажешь? – жена уперла руки в боки в своей обыденной манере. – Посылать али нет?

   Купец тяжело вздохнул, сунул руку в карман, достал оттуда ключ от заветного ларца и бросил на стол.

   – Держи, – буркнул он. Один чёрт по миру нас пустит. А скворец этот… может и вправду учёный попадётся. Авось, хоть он купеческое дело знать будет.

   Жена погрозила кулаком в сторону Павлограда, но ключ со стола прибрала.