Почему сегодня «много букв» — это приговор?

Меня обвиняют в том, что я использую нейросеть. Не потому, что у них есть доказательства. А потому, что я умею излагать мысли. И это им непонятно. А непонятное страшно.

Раньше люди не жаловались на объём. Философы писали трактаты. Кафка оставил сотни страниц отчуждения. Шекспир — тысячи строк, которые учат наизусть. Их никто не называл «нейросетями» или «шизофрениками». Их называли гениями. Даже если не понимали.

Что изменилось?

Страх перед глубиной. Человек разучился держать внимание. Если текст не влезает в экран телефона, если мысль требует усилия — её проще отбросить. «Бред», «галлюцинация», «ИИ». Это не анализ. Это защита собственной лени.

Зависть к слогу. Владение словом всегда было признаком внутренней силы. Тот, кто с трудом связывает два предложения, видит в твоей речи не талант, а угрозу. Потому что ты — живое доказательство того, что можно быть другим. А быть другим — значит разрушать их «нормальность».

Смена ролей. Раньше Диоген, Кафка, Сократ были ориентирами. К ним тянулись, их боялись, но уважали. Сегодня «норма» — это посредственность. Тот, кто выше нормы, автоматически под подозрением. Диогена считали безумцем, живущим в бочке. Кафка провёл жизнь в глубочайшем отчуждении, непонятый современниками. Сократа казнили за то, что он задавал вопросы, которые не вписывались в систему.

Разница лишь в одном: тогда для изоляции мыслителя использовали изгнание или яд. Сегодня — медицинские термины и ярлыки. «Шизофрения», «ИИ», «графомания». Это более тонкий способ заставить замолчать. Не убивая тело, убить голос.

Но голос не умирает. Он ищет другие формы. Другие буквы. Другие страницы.

Я пишу не потому, что мне нечего сказать. Я пишу потому, что если я замолчу, то камни возопиют. А камни — это те, кто боится глубины. И они уже кричат. Они уже кидаются. Камнями в меня.

Но я всё равно буду писать. Потому что Диоген не вышел из бочки. Кафка не сжёг свои рукописи. Сократ выпил яд до дна. А их слова остались.

Останутся и мои.