Баллада о ватнике

Он с утра телевизор включал, как лампаду,

Слушал хрипы про доблесть, про вечный поход,

Верил в Z, в пилотку, в парадную правду,

Верил твёрдо: вот-вот — и Берлин упадёт.

Он соседа-хохла называл «бандерою»,

В чате гордо строчил: «На Ла-Манш повторим!»

Жил пасхальной, державной, кисельною верою,

Что весь мир перед нами рассыплется в дым.

«Можем — снова!» — лепил на стекле «Жигулёнка»,

Триколор на балконе, в серванте — значок.

Сын училки, племянник того газосварщика,

Что когда-то на стройке варил кипяток.

Он за восемь-то лет не запомнил и карты,

Не умел отличать Николаев, Луцк, Львов,

Зато знал назубок все припевы из марта,

И Соловьёва крик, и Захаровой кров.

Он кричал про «нацистов», про «гниль-европейцев»,

Про Россию, что снова встаёт во весь рост,

А в продмаге у кассы божился и грелся:

«Мне б до пенсии, доча, занять на компост».

Сын ушёл — на «три дня», за подъёмные тридцать.

Прилетел через месяц в запаянный цинк.

Мать не плачет — учили молчать и креститься:

«Так положено. Родина. Падай и сгинь».

Опустели заводы, аптеки, больницы,

Курс рубля улетел, словно майский снежок,

А над Брянском, Воронежем, Курском, столицей

По ночам — то «Лютый», то «Бобр», то «движок».

В ночь двадцать шестого пылал Севастополь,

Двести три беспилотника сбили в ночи —

Над Калугой, над Вологдой, Брянском и Тулой

Полыхали подстанции, гасли ключи.

Ватник вышел во двор — а двора-то и нету,

Только дым, только щебень, да крик воронья,

Да жена, прижимая к груди стенгазету,

Шепчет: «Толя, за что ж это всё на меня?..»

И тогда он, икону крестом осеняя,

Не на Киев — на небо подняв кулачок,

Захрипел, задыхаясь, слезу утирая:

«А нас-то за шо?! Объясните, за шо?!»

• За того пацана, что лежит под Угледаром,

За старуху, что в Буче не вышла из ям,

За Мариуполь, что выгорел дымом и жаром,

За кварталы, где плакал безмолвный Ирпень.

За молчание — тяжкое, ватное, злое,

За «зато Крым», за «можем ещё повторить»,

За донос на учителя в школьной столовой,

За «своих не сдаём» — и за «не говорить».

За четырнадцатый, за пятнадцатый, двадцать второй,

За парады, за Z, за могилы без дат,

За весёлый, державный, удобный покой,

Под который годами горел Волноваха-набат.

…Горит Севастополь. Воронеж. Калуга. Полтава.

В подвале — ребёнок. В окне — пустота.

А ватник скулит, и скулит его слава,

И стонет, и плачет, и шепчет с креста:

«А нас-то за шо?! За шо?! За шо-та?..»

И ответил с восхода, из мокрых полей,

Из седых ковылей, из горелой стерни:

• За то, что молчал ты, родимый. За то, что — своей.

За то, что не понял. За то, что — они.