Почему никогда не поднимается тема негативного отношения к нерусским народам в русской классической литературе?

Знаешь, я когда первый раз задумался над этим вопросом, я сидел вечером, чайник уже вскипел три раза, я его выключал, потом снова включал, потому что всё никак не мог сформулировать, что именно я хочу сказать. И вот сижу я такой, смотрю в окно, а там темно уже, фонари горят, машины едут куда-то, люди домой спешат, у каждого своя жизнь, свои заботы, свои книжки на полках стоят, и среди этих книжек — томики русских классиков, такие скромные, в потрепанных обложках, если издание старое, или яркие, глянцевые, если перепечатка современная. И думаю я, вот сколько же всего написано про эти книжки, сколько статей, исследований, диссертаций даже, сколько споров в интернете, сколько кинолент снято по мотивам, а вопрос-то простой, детский почти, ну вот такой, знаешь, как маленький ребенок спрашивает: «А почему дядя Пушкин или тетя Толстая не поругали тех, кто не похож на них?» И ведь правда, если взять и перебрать в голове всех героев, всех этих Онегиных, Печориных, Раскольниковых, Болконских, Безуховых, даже всяких мелких помещиков из «Мертвых душ», тех же Собакевичей или Ноздревых, — ну нет среди их врагов каких-нибудь там «чукчей» или «хохлов», или «татар», или «немцев» как врагов принципиальных. Немцы есть, да. Но они либо добрые ремесленники, либо ученые чудаковатые, либо гувернеры смешные, но чтобы их ненавидеть за то, что они немцы? Нет такого. Татары? Ну, в «Капитанской дочке» есть башкирец с вырванными ноздрями, его Пугачевцы пытают, жуткая сцена, но там же Пугачев — русский бунтарь, и жертва — башкирец, и этот эпизод как раз показывает жестокость восстания, а не то, что башкирцы какие-то плохие. Или в «Тарасе Бульбе» — там поляки, но это же не бытовая неприязнь из-за того, что поляк, а война, борьба за веру, за родину, исторические обстоятельства, да и сам Тарас — наполовину поляк, если посмотреть на его корни? Да нет, не наполовину, но суть не в этом.

Суть в том, что когда начинаешь копаться в этом вопросе, то погружаешься в такие глубины литературы, такие пласты, что голова кругом идет. Ведь что такое русская классика? Это же не просто книжки, это целый мир, это способ думать, это даже некий этический компас, который нам, потомкам, достался в наследство. И в этом мире главный враг всегда находился внутри человека, а не снаружи. Понимаешь? Внешний враг — это слишком просто, слишком примитивно для Достоевского, который раздирал душу Раскольникова на части вопросом «тварь ли я дрожащая или право имею». Какой там внешний враг, когда сам с собой не разберешься. Толстой? Он вообще говорил про непротивление злу насилием, он прощал всех, даже тех, кто на него нападал, он в своих поздних вещах чуть ли не каждого врага любить призывал. Чехов? У Чехова вообще нет отрицательных героев в привычном смысле, есть несчастные, нелепые, смешные, но не злые по национальному признаку. «Тоска» — там китаец есть, извозчик с китайцем не может поговорить, не потому что китаец страшный, а потому что тоска всеобщая, человеческая, непонимание. Вот и выходит, что если бы вдруг какой-нибудь писатель начал бы изливать желчь на какой-нибудь нерусский народ, его бы в лучшем случае не поняли. «Что это ты, братец, срываешься? Ты лучше расскажи, как мужик страдает, как барин дурак, как чиновник ворует, как любовь бывает несчастная, как смерть всех уравнивает». Это было бы мещанством, низким уровнем, «кухонным» отношением к литературе.

Вот я сижу сейчас и думаю: а может быть, дело еще и в том, что сама русская литература выросла из православной традиции, где все люди — братья во Христе, где нет ни эллина, ни иудея, писал же апостол Павел. И даже если писатель не был глубоко верующим, этот культурный код, это ощущение, что прежде всего ты человек, а потом уже русский, поляк, еврей, татарин, — оно пронизывало образованное общество. Ну вот представь себе салон Анны Павловны Шерер у Толстого, там собирались все кому не лень, обсуждали Наполеона, политику, а чтобы кто-то сказал «все немцы — дураки» или «французы — лягушатники» — нет, это было бы неприлично, это даже для светской болтовни слишком низко. Потому что светская болтовня — это про остроумие, про интриги, про связи, а не про ненависть. Хотя в том же обществе могли относиться к крепостным крестьянам как к скотине, но это другой разговор, это классовая, а не национальная проблема. А крестьяне эти были русскими, между прочим. То есть свои же русские и получали самые жесткие оценки от литературы: «Властителями тьмы», «На дне», «Записки из Мертвого дома» — это всё про русских людей, которые мучают других русских людей. Им не нужны были чужие, чтобы показать зло. Хватало своих.

Но ведь нельзя сказать, что вообще никакого негатива нет. Он есть, только он не в лицах, а в описаниях, в обмолвках, в интонации. Например, как описывают быт местечек с еврейским населением у того же Гоголя в «Тарасе Бульбе»? Там есть сцена, где запорожцы идут по городу, и евреи-арендаторы вызывают у них усмешку или даже презрение. Но это не ненависть, это скорее такой культурный шок, когда «мы» — удалые, широкие, простые — сталкиваемся с «теми», кто хитер, мелок, торгашествует. И Гоголь сам наполовину украинец, сам многое понимал в этой сложной мозаике. Или взять «Бесов» Достоевского. Там ходит слух про какие-то еврейские заговоры, но это часть бреда больного общества, а не авторская позиция. Достоевский, конечно, был почвенником, он писал о «сродности душ», о русской идее, но он же создал образ князя Мышкина, который любит всех без разбора — и Рогожина, и Настасью Филипповну, и детей, и бедных, и богатых. Этот князь вообще не видит национальностей, он видит только страдающего человека. Какой там негатив.

Может быть, тема не поднималась потому что это было бы слишком очевидное, слишком простое решение для сложных проблем. Ведь если я скажу «я не люблю народ X», то я сразу сниму с себя ответственность за то, что у меня в жизни что-то не так. Это удобно. А русские писатели — они не искали удобных путей. Они, знаешь, как хирурги, лезли в самые глубокие раны русского общества: в крепостное право, в бюрократию, в нищету, в пьянство, в хамство, в душевную лень, в беспросветную тоску. Им было некогда разбираться с тем, что кто-то носит другую шапку или говорит с акцентом. Им надо было спасать душу — свою и читателя. А душа, если верить классикам, едина у всех, независимо от того, на каком языке человек кричит от боли.

Так что вот так я думаю. Чай у меня уже остыл окончательно, за окном совсем темно, и как-то спокойно вдруг становится от мысли, что в той литературе, которую мы читаем с детства, не учат ненавидеть чужих. Учат другому — болеть за всех. И это, наверное, хорошо. Потому что, знаешь, когда смотришь на новости сегодняшние, такая тоска берет, что вспоминаешь только: «Братцы, да что же вы делаете?» А классика шепчет: «А вы любите друг друга, дураки вы этакие, любите». И все тут. Никуда от этого не деться.

Например?

ЛИПКИЕ МЫШИНЫЕ СОПЛИ — МИНИАТЮРНЫЙ КЛЕЙ ВОСТОРГА!

СТРАУСИНЫЕ КАКАШКИ ГИГАНТСКИЕ — ПРЕРИЙНЫЕ ВУЛКАНЫ!

НОСОРОЖЬИ ТВЁРДЫЕ КАКАШКИ — БРОНИРОВАННЫЕ ШАРЫ!

БЕЛЫЕ ПЕНИСТЫЕ СОПЛИ — СБИТЫЕ СЛИВКИ ВОСТОРГА!